Доктор Лиза: их «кормит Путин»

6 mar 2008 | Источник: miloserdie

Павелецкий вокзал. Семнадцать ноль-ноль. Это моя первая среда у бомжей. 13 февраля 2008 г.

Лиза раздает теплые вещи, еду, лекарства. И все время меня с кем-нибудь знакомит.

Вот — Васив. Он из Дагестана. Красивый молодой человек. Все зовут его Васей. Вася — вожак. «Самый чистый», — говорит Лиза. И, правда, очень опрятный. В дубленке. Поношенной, но вполне приличной. Здоровый цвет лица. Не похож на бомжа. Хотя бомжует три года.

Лиза дала Васе мобильник, кладет на него деньги, и от среды до среды звонит Васе: «Как там наши? Все нормально?». Или Вася звонит. Лиза, например, в «Кофе-Хаусе». Вася: «Тут бомж у нас новый. Что-то ему совсем плохо. Он — слепой». Лиза: «На один глаз или на оба?». Вася: «Пойду посмотрю, он лежит, не видно». В «Кофе-Хаусе» — приличная публика. Некоторые, поняв, о чем и с кем разговаривает Лиза, — испуганно от нее отодвигаются.
У Васи что-то с рукой. Лиза смотрит и говорит: перелом. Руку Васе сломал милиционер. Вася стоял у входа в метро, милиционер проходил мимо, спросил: ты че тут стоишь? И — бац дубинкой по руке. Получил удовольствие и пошел дальше.

Сутки Вася ждал приезда Лизы. Плакал от боли, боялся. Лиза говорит: срочно звоните в «скорую». Для Васи врачи страшнее, чем милиция. Но Лиза строго сказала: «Надо гипс положить». «Скорую» вызывает другая Лиза, студентка. «Скорая» не едет час, два. Лиза Глинка — мне: «Скорая» может или вообще не приехать или на полдороге выкинуть бомжа из машины на полном ходу, прямо на трамвайные рельсы».

«30% «моих» бомжей пускают в метро», — с гордостью говорит Лиза

Студентка Лиза тем временем раздает бомжам еду из своего большого полиэтиленового мешка. Она ходит сюда уже месяца три. Нет, не одна. Еще «три девочки и один мальчик». Можно узнать их фамилии? «А можно — без фамилии?» — смущается Лиза. Конечно, можно, но почему? «Над нами смеются, не понимают». Кто? Сверстники? Да. А — родители? Дома — не знают. Еду для бомжей готовят у одной девочки в общежитии. Гречку варят, пельмени. Чай приносят в термосе, хлеб.

Тима — тоже из Дагестана. Бродяжничает полгода. («Приехал на заработки. Нашел работу. На стройке. Два месяца круглыми сутками шпаклевал, малярку делал. Денег не дали. Я что, даром должен работать?». И после паузы с мягкой усмешкой: «Как бывает в Москве — обманули».) Потом Тима потерял документы. А без денег и документов как уедешь домой? Ночует на вокзале. «Ну, это хорошо», — сдуру говорю я, имея в виду, что, слава богу, не на улице. «Чё ж хорошего?» — укоризненно-мягко улыбается мне Тима.

В Дагестане у Тимы остались две младшие сестры. Обещает уехать к ним, если Лиза купит билет. «Не вернешься?» — спрашивает Лиза. Тима — твердо: «Нет». «А сестры не выгонят?». Тима уверенно: «Не выгонят».

Сегодня Тиме перепала обувка. Лиза дает ему черные хорошие туфли. («А то у него эти желтые, как у Олега Попова, совсем разваливаются».) Тима переобулся, долго смотрит на новые туфли, явно любуется.

Идем в укромный уголок. Лиза делает Тиме перевязку. У Тимы на левой руке рана (тоже от милицейских побоев) не заживает, гноится. Лиза — перевязывая: «Щипет? Сильно? Терпи. Да не бойся ты. Не будет больно. Обещаю. Я аккуратно. О, сколько гноища. Не давай себя пластырем заклеивать. Жди меня в среду». Тима: «А-а-а-а, больно». Лиза: «Посмотри на меня, Тимочка. Терпи, тебе не больно. Терпи». Мимо идут люди. Бросают на меня и Лизу странные взгляды.

Студентка Лиза опять убегает с Васей на ту сторону улицы — ждать «скорую». Которой все нет и нет. Рассказываю Тиме, что это та девочка, которая готовит для них пельмени. Тима — очень серьезно: «То-то я почувствовал: пельмени — ручной работы». Я не говорю Тиме, что пельмени, конечно, из пачки, фабричные. Тима правду сказал: они ручные.

Тима — Васе: «Ты в больницу, в такую-то, не ложись. Там вредные. Меня в час ночи выкинули. Метро рядом нет, на улице -25. Уж лучше б совсем не клали или до утра дали долежать. Всех наших, если даже и берут, то в час, в два ночи выгоняют. И не потому, что места понадобились, а просто так».
У Лизы — медицинский чемоданчик с лекарствами, шприцами. Про «своих» бомжей она уже все знает. Кто уколов боится, кто перевязок. И все почему-то мазь левомиколь не любят. Просят чем угодно обрабатывать раны, «только не левомиколем».

Знакомство с Андроном началось у Лизы драматически. Андрон с ходу заорал на нее: «А-а сука, деньги на нас башляешь!». «Не ори, — тоже на повышенных тонах сказала ему Лиза, — менты на ор придут».

Потом Андрон увидел, как Лиза кормит бомжей, перевязывает, одежду дает, и стал подлизываться: «Привет, сестра!». «Отойди, я на тебя обиделась», — сказала Лиза. Это услышал Вася и впал в гнев: «Ты что, Л-и-з-у обидел?». Отвел Андрона в сторону, жестко поговорил. Теперь Андрон — шелковый. И всякий раз считает своим долгом перед Лизой отмечаться: «Нет, ты, Лиза, на нас совсем не башляешь и пахнешь, как Пьер Карден».
Тима ждет отправки в Дагестан. Две недели не пьет. «Тима, а сколько вам лет?» — спрашиваю я. «Шестьдесят восьмого года рождения. Это — сколько?» — «Сорок». — «Ну, значит, мне — сорок». «А мне сколько дадите?» — спрашивает Лена. Она — крепкая, упитанная, лицо без морщин. Я говорю: «А вам, Лена, двадцать лет». Лена радостно смеется, хлопает в ладоши: «Да у меня трое детей. Старшему уже 18. Еще приемный ребенок есть». — «А где дети, Лен?» — «С теткой в Тамбовской области». После паузы: «Тетка хорошая, и я к ним приезжаю. В холода. Отогреться». И — почувствовав неловкость: «Звонила им недавно. Я часто звоню».

Ночует Лена на вокзале. Охрана пускает за 50 рублей. Где деньги берет? Попрошайничает. Часто дают? «Часто, часто, — кивает. — Я ведь помногу не прошу: 5 рублей или 10. Особенно хорошо дают люди у Матронушки, ну, знаете, Покровский собор на Таганке? Мы туда по вечерам приходим. Днем там с нищих мзду берут, а нас по вечерам одна добрая женщина жалеет, бесплатно разрешает просить милостыню».

Это, значит, среда. А в пятницу обещают минус двадцать пять. Лиза беспокоится насчет холодов, каждого (!) бомжа пытается куда-нибудь пристроить на три дня, потом, говорят, потеплеет. (Объясняет индивидуально: «Ты иди в медпункт такой-то, обратись к такой-то, скажешь, что от меня, а я ей позвоню». — «Ты, Лена, езжай в Тамбов. Пересиди там эти три дня». — «Тебя, Тима, домой в Дагестан отправим». — «Что с тобой, Русланчик, делать? Может, в приют?» Руслан: «Ленка, возьми меня с собой». Лена: «Ну не могу я. У меня насчет этого тетка не любит». Руслан: «А ты скажи, что от меня ребенка ждешь». Все смеются. Живот у Ленки большой, может запросто сойти за беременную).

Руслан — из Украины, Донецкая область. Восемь лет назад оттуда уехал. Никого там не осталось. Мама умерла. Она не родная ему была. Взяла из детдома в три месяца. Работал Руслан в Москве на рынке. Потом по пьяни (честно признается) документы потерял. У Руслана — гепатит и цирроз. В очень запущенной стадии.

Руфине — тридцать пять лет. Бомжует — семь. Руфина — это Кармен. Мятежная и бесстрашная.

Руфина не боится, когда ее фотографируют журналисты. И других бомжей уговаривает не бояться: «Пусть нас снимают, пока мы живые. Мертвыми нас потом только менты на фотоаппарат снимут».

Из Лизиного дневника: «Танюшка, проживающая на вокзале три года, решила броситься под машину. «Дави, дави», — кричала она иномарке, имевшей неосторожность заехать на территорию «Вторсырья» (это ужасно, но это так — я именно там их перевязываю). «ДавИИИИИ! Надоела жизнь такая!» Руфина и Марина, со стажем бродяжничества побольше, подошли к ней и стали ее не оттаскивать, а объяснять: «Таня, да что ты, Таня, это же грех. Отойди! Вот если ты замерзнешь или тебя замочат на вокзале, то тогда умереть не грех». «Не грех», — оценила степень греховности Марина и перекрестилась. Танюшка, махнув рукой, отошла от бампера.

PS. А Сашка принесла мне чай в машину. Купила на стреляные деньги и принесла».

Возраст бомжей на Павелецком: от 20 лет до 42 (в среднем). Самому старенькому — 58 лет. Бомжевать можно лет семь-восемь. Дальше — смерть.
Правда, в Киеве Лиза встретила бомжиху с тридцатилетним стажем. Люде было десять лет, когда умерла ее мама. А отец дом по пьяни поджег. Вот и бродяжничала с тех пор. Умерла в хосписе. Ей было сорок.

При Лизе никто из бомжей не курит. И новеньким сами бомжи не разрешают. Стали гораздо меньше пить даже в промежутках между средами. Лиза — строго: «Валя, ты пила?» — «Нет». — «Честно?» — «Клянусь!» Вася: «Правда — не пила. Она всю неделю со мной была». Валю Вася называет женой. Очень нежен с нею.

Из Лизиного дневника: «Отработали на Павелецком. Раздали все валенки, что вы принесли. И одежду. Спасибо неизвестной девушке, которая принесла одежду прямо в мою машину. Таня: надеюсь, что сейчас она в больнице. Погибнет, если ее не пристроить куда-нибудь на зиму. Нашли Руфинку. Она в относительном порядке, кроме ожога электрошокером на правой руке. Собака при ней. Сашку побили милиционеры. Сильно. Много гематом. Но открытых ран нет. Один наркоман и алкоголик гордо сказал, что на ВДНХ их «КОРМИТ ПУТИН». С шести утра. Уже неделю. Горжусь вместе с ним. Да. Есть, тем не менее, просили. Видимо, не хватает. На прощание один мужчина сказал: «Лиз, я умру тут». Умрет. Я и так вижу. Без его слов. И ничего сделать не могу. Потому что…».

Лиза Глинка зачитывает «своему» бомжу его «охранную грамоту» — справку о том, что он находится под защитой фонда «Справедливая помощь»

Бомж — помощнице Лизы Лене Никульниковой: «Дай денег». «У Лизы попроси». — «У мамульки не могу, мне совесть не позволяет». Но вообще-то денег не просят. Даже когда кончается чай или кофе в термосах, говорят: «Купи чаю в ларьке». «На денег, сам купи». — «Нет, не надо, я пропью, купи ты». Лиза идет в ларек (благо рядом) и покупает бумажный стаканчик чая или кофе.

С октября прошлого года Лиза десять «своих» бомжей лично отправила в Кишинев, в Саратовскую, в Волгоградскую область и т.д. к родным. (Предварительно созвонившись с ними.) И только один по дороге сбежал, вернулся в Москву. Девять остались дома.

Пожилой бомж просится назад в тюрьму: во Владимирскую тюремную туберкулезную больницу. Ходит за Лизой по пятам и ноет: отправь, там хорошие врачи, добрые.

В среду к Лизе на Павелецком приходят от пятнадцати до двадцати трех бродяг. В один день было тридцать два человека. Среди бомжей много бывших детдомовцев, уголовников, есть строитель БАМа. Тем, кто давно бомжует, Лиза присваивает звание «Почетный Бомж России». А тех, кто больше всех бездомным помогает, благодарит от имени всех Бомжей Российской Федерации.

Болезней у бродяг целый букет: туберкулез, гепатит, рак легких, цирроз, воспаление легких, переломы, ранения в ноги, руки, живот. Много в холода обмороженных, много с температурой. В этом январе замерзли на улице из Лизиных знакомых Гиви (кстати, он был с паспортом — редкий случай!) и Влад. Замерзли — в смысле умерли.

NB! По данным МВД, только в Москве ежегодно замерзают 300 бомжей.

«Менты»
Милиционеры бьют бомжей часто, профессионально и с радостью. Очень любят бить по праздникам. На Новый год, например. Но особенно — 10 ноября, в День милиции. Спящих бьют по ногам. Глубоко спящих — по рукам. Бьют дубинками, электрошокерами, петарды пускают в лицо. Отдельная забава: бить женщин-бомжей.

Одну немолодую женщину-бомжиху милиционеры били долго, основательно, с чувством. Били всем, что под руку попадется. Попалась и швабра. Стали эту швабру засовывать ей во все места. И во влагалище тоже. Женщину еле-еле спасли в больнице. Было страшное кровотечение. Теперь она беспрерывно писается.

Бывшие уголовники приходят к Лизе не поодиночке, а группами. В черных робах, четко докладывают, сколько раз сидели, по каким статьям. Высшее доверие к Лизе — вопрос: «Петровна, а ты где сидела?».

Лиза Глинка считает, что для большинства бомжей бродяжничество — образ жизни. Возвращаться им, как правило, некуда. Что может сделать для бомжей государство? Лиза убеждена: строить приюты и ночлежки.

Бродяжничество как образ жизни существует во всем мире. Например, в США — три миллиона бродяг, в странах Евросоюза — пять миллионов. Больше всего их во Франции, там они зовутся клошарами и у них есть даже свой профсоюз.

Репрессивные законы по отношению к бродягам в этих странах отменены. Проблему бродяжничества пытаются решить так: создают благотворительные гостиницы, столовые, бани, пункты дезинфекции. В США, например, почти все бездомные постоянно (NB!) живут в ночлежках.

В России четыре с половиной миллиона бродяг. Правда, независимые эксперты считают, что эти цифры сильно занижены.

В Москве — опять же по очень приблизительным данным — сто тысяч бездомных. И всего восемь приютов. В которые берут только с московской (!) пропиской. Хорошенькое дело, как говорила Рина Зеленая. Если есть московская прописка — ты принц, а не бомж.

А наша Госдума и здесь отличилась. Подготовила новый проект закона. По нему у каждого бездомного должен быть адрес. Тот, где он, бомж, проживает. Иначе — будет сидеть. Сначала — 10 суток. А в случае «злостного нежелания регистрироваться» может и на год, и на два сесть.

Этот законопроект принят в первом чтении. Наша газета уже задавала вопросы его авторам и разработчикам: за что милиция намерена наказывать бомжа? За то, что у него нет жилья? Так владение жильем есть право, но не обязанность российских граждан. За то, что он не живет в одном постоянном месте? Так Конституция России гарантирует российским гражданам свободу передвижения. За то, что он дурно пахнет и плохо одет? Так ни один российский закон не предписывает гражданам, чем пахнуть и во что одеваться в общественных местах. За то, что у них туберкулез и вши? Так это болезни, а не преступления.

«Государство обязано оградить нормальных граждан от сомнительного «удовольствия» общаться с бродягами», — объяснял в одном интервью суть нового законопроекта начальник московского ГУВД на железнодорожном транспорте генерал-майор милиции Андрей Алексеев.

Санитарка в киевском хосписе про таких государственных деятелей говорит:
— Им не болит.

Источник: Новая газета