«Нет звезд хуже, чем звезды из особых людей»

5 feb 2008 | Источник: miloserdie

С Александром Колесиным мы впервые познакомились в Москве на III Всероссийском фестивале особых театров «Протеатр» осенью 2007 года. Определить его одним словом непросто: он арт-терапевт, психотерапевт, искусствовед, педагог, театральный режиссер, общественный деятель… Александр живет в Санкт-Петербурге, и недавно с ним встретился наш питерский корреспондент Игорь ЛУНЕВ:

- Александр Николаевич, один из методов вашей работы - творческая реабилитация особых детей в музейном пространстве. Что это?
- Это очень большая программа, она стартовала сразу после фестиваля художественного творчества одаренных детей-инвалидов «Надежда-2» 1993-го года, с которого, собственно, и началась вся моя работа с особыми людьми. Он был организован на сцене театра Эстрады, где я работал. И я впервые увидел всех подвижников, которые с ними работали – глубинный пласт невостребованных талантов. Когда праздники закончились, возникла проблема: куда теперь девать этих молодых артистов (а мы прослушали за полтора месяца подготовки к конкурсу где-то около 400-450 человек. Это были дети из семей, детских домов, было несколько коллективов из учреждений, где учатся неслышащие и незрячие дети)? На работу с ними средств уже никто не выделял, никакой специальной программы не только в театре, но и городе тогда не было. Необходимо было принимать какое-то решение: либо забыть про участников фестиваля до следующего праздника, либо чем-то практически занять. Я не мог отказать родителям и подросткам – они просили меня продолжать встречаться. Тогда мы стали заниматься в Эрмитаже. Сначала мы наподобие цыганского табора просто бродили по Зимнему Дворцу, знакомились с живописью. А потом началась работа, которая вылилась в особую программу музейной искусствотерапии. Это не просто походы в музей для того, чтобы прочитать этикетки на полотнах, что-то запомнить и оставить на стене надпись «Стас с Кузей были здесь с другими страдальцами». Занятия стали необходимы всем – маленьким и взрослым - для поддержки стабильного психоэмоционального тонуса. Постепенно стал изменяться поведенческий статус участников программы, дети и взрослые вошли в новый круг общения, а я стал модератором этого проекта.

Суть программы музейной искусствотерапии в том, что произведения живописи, графики и скульптуры выступают здесь как арт-терапевтические средства. Это, может быть, иногда обижает искусствоведов, которые видят в них величайшие произведения человеческого художественного гения и не более. А я их использую в целях, которые в данный момент необходимы особым людям. Мы не носимся, как угорелые, по музею и не следуем методическим указаниям, что перед картиной надо находиться не более 3 минут, чтобы не угасло внимание школьника. Мы занимаемся столько, сколько необходимо для гармонизации психического состояния. Это может быть 15, 20 минут, полчаса. Пока он не уснет. То есть ему совсем станет легко, и он перестанет бояться этого пространства, проносящиеся галопом интуристы уже не пугают, тогда он может подремать.

Музей - сложное пространство, пространство выдернутых из потока жизни вещей, в котором надо вести себя противоестественно: громко не разговаривать, слишком медленно и слишком быстро не передвигаться, ходить строем, лучше парами, подчиняться главному, остальным лучше молчать и не мешать. В программах интерактивного общения все по-другому. Здесь главное – это человек, индивид, личность. И хотя внешне я очень активен в проведении занятий, но на самом деле мне важно, чтобы человек видел (если он видит) то, что есть на полотне, и называл такими словами, которые человек знает, на том уровне, на котором он находится в данный момент. Со временем начинает «открываться» внутреннее зрение, появляются и закрепляются навыки внимательного наблюдения за сложной жизнью художественного пространства, изменяется стиль речи и словарный состав. Конечно, за одно занятие, за один учебный год этого не произойдет.

За 14 лет занятий через экспозиции Эрмитажа прошло около 500 человек в возрасте от 3-х до 80-ти лет! Наши первые занятие вызывали глубочайшее сопротивление очень многих людей, прежде всего бедных пожилых смотрительниц, которые сейчас стали нашими самыми лучшими друзьями. В первые годы они боялись появления олигофренов, аутистов, людей с синдромом Дауна, слепых с тростями, «орущих» руками глухих детей и подростков, людей в инвалидных креслах, людей с бессмысленными выражениями на лицах. Им казалось, что раз вот эти люди пришли, теперь все: картины будут вынесены, лак с паркета будет содран… Эти люди еще и на полу сидят, еще и лежат, а некоторые еще и спят, а некоторые могут и пообедать тут же, достав из мешочка еду, а потом почистить зубы, благо, что и паста, и зубные щетки носятся в карманах. Это очень странные люди. Но работники музея обнаружили, что они хорошие, они как раз не хулиганят, если и трогают скульптуру, то не корябают ее, зато пыль счищают. Были проблемы с некоторыми научными сотрудниками, которые выходили вести экскурсии и видели, как я позволяю выдвигать разные версии, почему Зевс держит Ио. В представлении таких сотрудников, эта картина классическая, на сюжет про то, как Гера, разъяренная изменой своего мужа Зевса, превращает Ио в корову. А мои замечательные артисты говорят о том, что женщине стало плохо, добрый мужчина помогает ей, а ей так плохо, что с нее одежда даже упала, вот он ей сердце лечит, положил руку на грудь и успокаивает. А вот этот злобный ангел, который наверху, стал причиной сердечного приступа у женщины. Они ж не подозревают, что есть еще другой рассказ. А это уже от меня зависит, буду ли я им рассказывать историю про любвеобильного Зевса, и как за ним подсматривала и гонялась его ревнивая жена.

- А вы рассказываете?
- Не всегда. Зачем я буду их тревожить такими рассказами? Какую они получат пользу, узнав о бурной личной жизни небожителей с Олимпа? Ведь они жили и будут жить, даст Бог, не подозревая о наполняющей тварный мир злобе, измене, ненависти, потому что сами живут по законам чистоты и ангельской любви. Тот хрестоматийный рассказ про Зевса, Геру и Ио им здесь не нужен. Но это же вызывает у бедной научной сотрудницы, которая десятилетиями стерегла эту картину, состояние, близкое к эпилепсии: «Это что он такое там несет?!» А эти там придумывают…

- Вы занимаетесь в каких-то конкретных залах? Какой исторический и культурный диапазон ваших занятий?
- Любой. От скульптуры в греческих залах до живописи импрессионистов. Конечно, в каждой группе есть свои проблемы. Девушки-подростки с нарушенным слухом очень не любят смотреть на обнаженную натуру. Я не знаю, по какой причине, но я не стараюсь преодолеть их сопротивление. По специальному согласованию с научными отделами мы с незрячими ребятами очень плодотворно работали пальцами рук со скульптурой Кановы и с египетскими саркофагами. Некоторым молодым девушкам и юношам с нарушенным интеллектом и болезненной впечатлительностью (как говорят психологи, повышенной сензитивностью) не показано общение с полотнами Ван Гога и Тулуз-Лотрека. Тошнит до рвоты. Слабовидящие люди практически равнодушны к беспредметной живописи.

- Как вам удалось договориться с сотрудниками музея?
- В публичном высказывании очень опасно сказать какие-то слова, которые нарушили бы установившееся «in statu quo». Я не могу открывать все тайны и не могу призывать всех желающих приходить и все трогать в музее. Написано на табличках, что трогать нельзя, значит нельзя. Здесь играет роль наше беспрекословное подчинение музейным правилам, глубочайшее уважение к работе музейных сотрудников. Прежде всего, мы постоянно помним отношение к нам директора Эрмитажа Михаила Борисовича Пиотровского, его ежегодное разрешение заниматься по собственной программе со своими специалистами. С этого начинается каждый новый учебный год. После этого мы, при необходимости, просим разрешение и узнаем, что можно трогать, чего нельзя трогать. Все убедились за 14 лет, что мы кроме случайной пыли из музея ничего не вынесли, ничего не уронили, не сломали.

- Как формируются группы?
- Школьный центр Эрмитажа также работает со специальными школами, с интернатами, где учатся особые дети, с группами их инициативных общественных объединений. Поскольку мы общественная организация, у нас не классы, не учебные группы, а творческие коллективы. Есть взрослые – например, труппа артистов с синдромом Дауна из «Театра Миниатюр», которые живут в ПНИ №7. Они занимаются в театральном проекте, которым я также руковожу, и они же приезжают заниматься в Эрмитаж. Это могут быть молодые люди с нарушением интеллекта из Центра поддержки молодых инвалидов при католической благотворительной организации «Каритас», это могут быть взрослые и дети из общественных организаций нашего города, которые присылают письма-заявки, просят провести занятия. Это могут быть группы собравшихся вместе на выходные друзей и приятелей из числа молодых инвалидов. Маленькие дети – это в основном воспитанники дошкольных детских домов и детских садов коррекционного типа. В одном из них я веду арт-терапевтическую программу, дети с нарушением опорно-двигательного аппарата, с последствиями ДЦП, с генетическими нарушениями, врожденными уродствами. Сложные очень клиенты, но с ними тоже заниматься надо.

- Сколько в среднем вы занимаетесь с одной группой в Эрмитаже?
- Нет среднего срока. Есть группы, с которыми я занимаюсь 1 учебный год, есть группы, с которыми я занимался 5 и более лет.

- Чем это обусловлено?
- Прежде всего, особенностями людей. Скажем, с группами подростков, детей в возрасте 11-15 лет можно работать быстро. У них идет период созревания, они достаточно активные, подвижные, у них изменения очень быстро происходят. Это так же, как в обычной педагогике. Дольше приходится работать, например, с людьми в возрасте 25-30 лет. Особенно, если они до этого никогда не участвовали в таких программах, годами сидели дома, не сталкивались ни с арт-терапией, ни с арт-педагогикой. Их художественный потенциал глубоко спрятан, они или вообще никогда к нему не обращались, или только в раннем детстве. Прошло 15, 20 лет и вдруг что-то поднимается из бессознательного или глубоко «зарытого» сознательного пластов психики, и вот здесь приходится работать долго, несколько лет. Есть дети, которые подверглись физическому и сексуальному насилию в раннем детском возрасте. Вы можете себе представить, какие психологические особенности необходимо учитывать при общении с такими детьми!?

- Но картина меняется в процессе работы даже с ними?
- Конечно. Прежде всего, есть персонал детского дома – это люди, которые совершают ежедневный подвиг. Из государственного бюджета выделяются огромные деньги только на одежду, мебель, игрушки и шоколад, вместо того, чтобы выделять их на специалистов, психотерапевтов для работы с такими детьми. И, тем не менее, персонал делает все, чтоб эти дети развивались. Они работают с ними, как логопеды, дефектологи, и дети хорошо развиваются в речевом отношении, начинают двигаться. Нянечки их носят на руках, тетешкают – делают для них то, чего они были лишены по рождении. У многих сирот наблюдается госпитальный синдром, ведь они родились и остались в роддомах, потом были переведены в дома ребенка, у них не было ни кормящей матери, ни поющей над ними бабушки. Цель наших занятий – на базе стабилизированного психоэмоционального состояния «запустить» механизм творческой саморегуляции. Начинаем работать, ищем вместе «болевые» точки, проговариваем и проигрываем ситуации, которые тянутся из страшного прошлого, но которого они часто уже не помнят. Чем раньше маленький человек осознает, что в будущей жизни ему придется рассчитывать только на свои силы и помощь Сил бесплотных, тем успешнее будет формироваться его судьба. Поэтому мы с первых же занятий начинаем работать с символами и образами ангела-хранителя, матери, отца, брата и сестры, домашнего очага и семейной чести. Иногда хватает полгода для того, чтобы вместе с ребенком увидеть причину страха, источник проблем в отношениях со сверстниками или взрослыми, «спусковой крючок» необъяснимых с медицинской точки зрения причин заикания, молчания, алогичной речи, аномалий в поведении и прочего.

Творческая реабилитация – это постоянный внутренний диалог, через который разрешаются многие проблемы, которые были у ребенка в прошлом, есть в настоящем, а также в котором готовится принятие или непринятие будущего. Я думаю, что такой ребенок, может быть, не обратится в будущем к платному психоаналитику, чтобы вытащить из себя то насилие, которое было совершено над ним в раннем возрасте, и оно не «выйдет» потом на поверхность и не будет его мучить. Сейчас им 5-6 лет, и они уже могут в Эрмитаже, глядя на картину «Святое семейство», говорить, что «вот этого мальчика научила читать мама». Лишенные материнской любви и отцовской защиты, эти дети в арттерапевтическом пространстве смогли вернуться к изначальному смыслу слов «мама» и «папа» без осуждения, без страха, без боли и без нервного срыва, без последующего ночного кошмара.

Очень часто, к сожалению, я наблюдаю, как особых детей дрессируют и натаскивают для того, чтобы они стали завсегдатаями фестивалей и конкурсов, скакали и лицедействовали, музицировали и рисовали, но при этом большинству организаторов нет никакого дела до внутренних состояний и переживаний особого человека. Потому и неполезно участие особых детей и подростков в массовых шествиях и карнавалах по поводу светлого капиталистического будущего, потому что нет ему, индивиду, места в этом будущем с его бешенным ритмом жизни, головокружительной социальной карьерой и неустанной погоней за материальными благами.

- То есть, вы больше не занимаетесь фестивалями?
- Да, со временем я пришел к четкому убеждению, что фестивали вредны для душевного и духовного здоровья детей с проблемами в развития. Они, по сути, превратились в в ярмарку тщеславия. Подавляющее большинство детей-инвалидов остается за бортом фестивального празднества. Со временем я стал склонен считать, что важней является повседневная, регулярная работа с самыми обычными детьми, а не обращение к жизни особых «звезд» один раз в год во время национально-конфессиональный торжеств под названием «День инвалидов». Поэтому теперь я стараюсь как можно меньше участвовать в фестивалях. Если они проводятся только для удовлетворения собственного тщеславия организаторов, для того, чтобы «павлиний хвост» благодетелей сверкал поярче, а «корона» на голове хорошо сидела, да еще при этом тратятся деньги чужого доброго дяденьки или из безличного, бездонного бюджета, то пользы от таких шабашей никакой. Нет худших «звезд», чем «звезды» из числа особых детей, подростков и молодых людей.

Я пришел к осознанию того факта, что арт-терапия и арт-педагогика бессмысленны, если нет третьего «кита» творческой реабилитации – общественного служения, то есть работы с участием и в пользу особых людей. На мой взгляд, сущностным ядром творческой реабилитации особых людей является обязательное вовлечение «особого» человека в служение ближним. Это могут быть концертные программы для клиентов психоневрологических интернатов, домов ребенка и т.п. Норма, к которой мы стремимся, это общественное служение с помощью дарованного Богом таланта, а не распределение бесплатной похлебки через систему собеса.

- Ваша организация называется Центр Практической Абилитации детей с нарушениями слуха и зрения. А почему не упомянуты люди с синдромом Дауна и другими проблемами, с которыми тоже идет работа?
- Центр Практической Абилитации я возглавил после 6 лет работы в Центре творческой реабилитации детей-инвалидов при ГАООРДИ. Мы разрабатывали собственные авторские программы, приглашали к сотрудничеству самых известных специалистов Петербурга. Деятельность Центра финансировались через гранты Комитетов по соцзащите и по молодежной политике, из других бюджетных средств согласно региональному закону «О целевой социальной программе Санкт-Петербурга «Дети-инвалиды». Действовал этот закон шесть лет с 1998 по 2003-й год, а в конце 2003-го года его действие было остановлено, Центр при ГАООРДИ был закрыт, а мы тихо перекочевали в общественную организацию «Центр Практической Абилитации». Организация существовала к тому времени, когда меня избрали ее лидером, она уже носила это название и мы не стали ее перерегистрировать, менять название. С канцелярской точки зрения это неправильно, надо было переименоваться. Но хлопоты, которые связаны с этим, слишком велики, времени на это просто жалко, легче было оставить все, как есть. Тем более, что мы получили самое главное - мы стали абсолютно независимы. У нас есть свой «фирменный знак», нас знают под именем Центра творческой реабилитации. Специалисты и волонтеры, сотрудничающие с нами, настолько известны в городе, что не нуждаются в особой рекламе. Ведь наша работа длится уже 15-й год.

Практически все мои сотрудники имеют педагогическое, либо психологическое образование, а также у всех есть второе художественное образование. С нами сотрудничают люди, которые сами умеют музицировать, режиссировать, продолжают заниматься хореографией, живописью, скульптурой, владеют искусствознанием, снимают кино, практикуют в сфере дизайна – то есть люди, обученные профессиональным художественным технологиям и одаренные талантами в каком-либо виде или жанре искусства. У начетчиков и стандартных наробразовских методистов внеклассной работы не получается продуктивного общения с «особыми» людьми.
Каждый из нас работает в Центре добровольно, безвозмездно. Если у нас появляется возможность заработать, мы зарабатываем. И это все идет на покупку канцелярских товаров, театральных принадлежностей (грима, реквизита), пошив костюмов, оплату поездок и издательские расходы, проведение выездных семинаров, аренду помещений и т.п.

- Насколько я знаю, арт-терапией вы занимаетесь и с родителями особых детей?
- Почти все программы нашего Центра и наших коллег в городе нацелены на детей, подростков и молодых людей. Но очень мало программ, в том числе психотерапевтических, для родителей. Мы с коллегами уже девятый год проводим программу «Видео-школа «Семь Я». Я обнаружил, что просмотр игровых художественных кинофильмов, как зарубежных, так и отечественных, в которых среди героев первого либо второго плана есть особые люди, не просто доставляет минуты эстетического удовольствия или эмоционального переживания – этот процесс имеет психотерапевтическое значение. Я разработал технологию, как чередовать просмотры и обсуждения посмотров, в какой последовательности работать мне, как психологу, с этой группой. Неоднократно проверенная технология приводит к очень интересным результатам. Алгоритмы «Видео-школы «Семь Я» - просмотры первичные, вторичные, без детей, вместе с детьми, обсуждения, которые записываются на видеокамеру, потом обсуждения обсуждений - приводят к тому, что в какой-то момент родители особых детей понимают, что надо отпустить своего ребенка внутри себя. Они по-прежнему будут его защищать, помогать ему, но понимают, что должны отпустить его, дать ему свободу, а самим продолжать жить своею жизнью. И первый акт начала новой жизни, он же последний шаг в программе видео-школы, совершается в творческой мастерской. Родители начинают рисовать, писать стихи, прозаические тексты, танцевать, музицировать… Пусть это будет единичная вспышка творческой активности, она может остыть, а может и трансформироваться. Родители находят на таких занятиях своих единомышленников, друзей, супругов… Был случай, когда после работы по этой программе группа семей объединилась в общественную организацию.

- А с какими фильмами вы работаете?
- Мы собрали фильмотеку из 43 лент. Среди них очень известные: «Пролетая над гнездом кукушки» с Джеком Николсоном в главной роли, «Человек дождя» с Дастином Хофманом, «Форрест Гамп» с Томом Хэнксом, «Восьмой день» с Паскалем Дюкеном, «Другая сестра» с Джельеттой Левис, «Нелл» с Джоди Фостер, «Майор Пэйн» с Дэймоном Вэйенсом, два фильма с участием Леонардо ди Каприо – «Что гложет Гилберта Грэйпа» и «Комната Марвина», «Могучий» с Шерон Стоун, «Целитель Адамс» с Робином Уильямсом, «Моя левая нога» с Дэниэлом Дэй-Льюисом, «Пианино» с Холли Хантер, «Амели» с Одри Тоту (аутичное поведение главной героини сделало ее кумиром современной молодежи). Менее известные широкой публике: «Маска» (только не тот, который с Джимом Керри, а тот, где мальчик с «львиной головой» дружит со слепой девочкой и умирает от тоски по ней), «Мать Дэвида», «Я - Сэм», «Шаг в будущее», «Босиком по мостовой», «Человек-слон» и другие. Из отечественных фильмов: «Страна глухих» с Диной Корзун, «Приходи на меня посмотреть» с Екатериной Васильевой, «Ребро Адама» с Инной Чуриковой, «Старухи» с Сергеем Макаровым, «Остров» с Петром Мамоновым, «Странник» с Толей Клочьевым, «Привет, малыш». Есть два слабых фильма – «Дура» с Оксаной Коростышевской и «Мне не больно» с Ренатой Литвиновой.

- А чем они плохи и какая вам от них тогда польза?
- Фильм «Дура» – это калька с американского фильма «Другая сестра», поэтому он вторичен. Плох фильм из-за слабой актерской игры главной героини, наделенной умственной отсталостью. «Другая сестра» – мелодраматический фильм, поднимающий серьезные проблемами, но все-таки по жанру это комедия, и завершается он хэппи-эндом, который вызывает восторг и слезы зрителей. А фильм «Дура» заканчивается смертью главной героини. Это придуманная ситуация от начала до конца, но несмотря на то, что фильм – подделка, героиня этого фильма узнаваема нашей публикой, обстоятельства, в которых она живет узнаваемы нашими людьми потому, что это «свинцовые мерзости» раннего капитализма, в который впала наша страна.

Фильм «Мне не больно» явление скорее гламурного порядка, чем художественного. В нем нет ни правды жизни (сообразности месту и времени действия), ни правды вымысла (сказки и тайны), и применить его к каким-либо арттерапевтическим задачам непросто. Ну, можно, наверное, показывать его в Песочном онкоцентре в назидание нарушителям постельного режима.

Выбираемые нами фильмы должны отвечать только одному критерию – христианский взгляд на земное существование человека. Даже если в фильме нет прямых диалогов, высказываний, символики или визуального изображения церкви, присутствия верующего персонажа или священника, все равно во всех подлинно христианских художественных произведениях присутствует идея христианского милосердия и представление о Божьем Промысле. Там где создатели фильма вне Бога – там нам не с чем работать, не на что опереться. Эти фильмы не для нас.

- И все родители смотрят и проникаются именно вашим видением?
- Некоторые уходят. Вообще, работа с семьей – это целый материк, который очень мало освоен. Советская педагогическая школа учила нас: ребенок, попадая в пространство образовательного учреждения, получает там все: его учат началам знаний, его воспитывают. А семья – она где-то там, за пределами школы, в качестве ненужного придатка. Расшатывать эту систему начал Сухомлинский, он говорил о том, что без семьи ребенка вообще невозможно воспитать. Но это был «глас вопиющего в пустыне». Нынешняя школа кроме поборов с родителей, ничем не озабочена. А теперь представьте жизненную ситуацию - в семье рождается особый ребенок. Медики предлагают родителям оставить его в роддоме, потом он попадет в дом малютки, потом в специализированный детский дом и, наконец, в психоневрологический интернат. Везде за ним будут ухаживать по собесовской системе. А что это означало? До перестройки даже у нас в Ленинграде во многих детских домах интернатах для умственно отсталых детей не было школ, детей не учили ни читать, ни писать. Элементарному даже не учили, я не говорю там про математику, физику, географию, литературу. Такие заведения есть и сейчас по всей стране. Нам приходится работать с 25-40-летними умственно отсталыми людьми, которые не учились никогда и ничему. Например, почти все артисты «Театра Миниатюр» не умеют читать и писать. В принципе, они могли бы, если бы с ними с ними занимались в детстве, но они были приговорены к собесовскому интернату.

Вернемся к семье. Если семья оставляет у себя такого ребенка, с физическими либо с интеллектуальными нарушениями, то она проходит несколько этапов принятия (шок, страх, боль, агрессия и так далее), пока ситуация не стабилизируется. К нам в Центр обращаются родители, которые, несмотря на то, что их «ребенку» 20-30 лет, еще задержались на каком-то раннем этапе, и они до сих пор не приняли его таким. Некоторые все еще надеются, что сына или дочь можно излечить: не сегодня-завтра наука изобретет волшебные таблетки или замечательные растворы: три укола, четыре таблетки – и их ребенок станет, как все. Такие родители (чаще - одна мама) живут с особым ребенком, они его не отдали в детский дом, но и не приняли его таким, каким он родился. У них по-прежнему тлеет упование на медицину либо на чудо. Мы предлагаем родителям поработать в нашей видео-школе. Сначала кажется, что все очень легко и очень радостно. Мы вместе смотрим фильмы, в которых смоделированы различные варианты семейного проживания особого человека. Во время просмотров художественных фильмов и их обсуждений, а потом обсуждений записанных на видеокамеру первичных обсуждений выясняется, что очень многие люди, которые не могут говорить о своих семейных и личностных проблемах, могут рассуждать о перипетиях художественных героев. Когда начинаются дискуссии, то первоначально люди проговаривают уже заготовленные предыдущими годами жизни стереотипные тексты, которые скорее напоминают некие литературные опыты, мифы о собственных переживаниях. Очень быстро все заходят в традиционный тупик, задаваясь вопросами, на которые нет ответа: «За что этой героине (герою) фильма дан этот ребенок? Почему он таким родился? Кто в этом виноват?». Благодаря отстраненности от собственного Я участники видео-школы будут искать в фильме такие слова, аргументы, разрешения коллизий и конфликтов, которые подтверждали бы их точку зрения и опровергали бы позицию противной стороны (противных сторон после первичного просмотра будет столько, сколько участников занятий). Достаточно быстро определяются господствующие настроения, стереотипы, неразрешенные конфликты, болевые точки, фрустрирующие (т.е. действующие разрушительно) воспоминания, непрощенные обиды, депрессивные ощущения и проч. Одиночные зрители сгруппируются вокруг самых непримиримых защитников полярных точек зрения. Чтобы не довести сограждан до смертоубийства и активных боевых действий, в действие вводятся запасные игроки – взрослые дети дискутирующих родителей. Фильм просматривается еще раз, но уже вместе с особыми людьми. Почти всегда после совместного просмотра приходит осознание того, что те сакраментальные вопросы (см. выше) задавать не надо. Вспомним исцеление слепорожденного: «И проходя увидел человека, слепого от рождения. Ученики Его спросили у Него: Равви! кто согрешил, он или родители его, что родился слепым? Иисус отвечал: не согрешил ни он, ни родители его, но это для того, чтобы на нем явились дела Божии» (Ин. 9,1-3.)

Мы обсуждаем происходящее на экране и как только они начинают уходить от фильма и говорить про себя, я или приглашенный психолог - модератор программы - даем им проговориться, но ограничиваем это говорение о себе, чтобы люди не заходили в дебри того, чего они пока не могут осознать. Поэтому блуждание по фабуле фильма, по его сюжетным ходам, по режиссерским выдумкам, актерским импровизациям выводит нас на такие состояния, когда вдруг у мамы, папы или бабушки появляется какой-то проблеск понимания того, что рядом с ними точно такой же человек, как там на экране. Такой степени принятия собственного ребенка достигают не все взрослые люди. Здесь как раз и прячется вся проблема: человек может декларировать полную защиту своего ребенка от всего негативного в социуме и, при этом не давать ему жить своей жизнью. Например, к нам на видео-школу пришел отставной военный – он реально стоял на защите своего замечательного сына, у которого наблюдались сложнейшие интеллектуальные нарушения. Он его готов всю жизнь кормить с ложечки, но он в нем не признал достоинств героев фильмов «Человек дождя», «Форрест Гамп» или «Другая сестра». Отпустить своего сына жить своей жизнью он не может, потому что он в него не верит. Такие родители с наших занятий уходят.

- К вашим программам можно присоединиться только в Санкт-Петербурге? Возможно ли ее распространение через педагогические вузы?
- Она пока только у нас. В перечне научных специальностей, по которым готовят российских студентов высших учебных заведений, нет арт-психотерапии. Подобные кафедры есть в Лондонском университете и в крупных учебных заведениях Европы. Для учебы и защиты диссертации в таких академических центрах необходимы персональные стипендии и большие деньги, которых у меня, к сожалению, нет. Копирайта мы на свои программы не ставим, авторских прав не оформляли, как-то обходимся без них. Как я не могу сказать, что вот это мое авторство и никто не имеет права делать так же. Наоборот, мы раздаем все материалы, проводим обучающие семинары и мастер-классы. Я и мои коллеги преподаем на курсах повышения квалификации Центра научно-технической информации «Прогресс», где ведутся платные занятия для социальных работников, педагогов, психологов, руководителей общественных организаций Российской Федерации и стран СНГ. Мои авторские семинары называются «Творческая реабилитация инвалидов: Театр. Музей. Кино» и «Профессиональное выгорание специалистов помогающих профессий». Узнать сроки и условия обучения можно, выйдя на сайт www.cntiprogress.ru, там же можно приобрести все интересующие специалистов материалы.